Слухи в истории России XIX-ХХ веков. Неформальная коммуникация и крутые повороты российской истории. Сб. статей / под ред. И.В. Нарского и др. Челябинск: Каменный пояс, 2011.

По вопросам приобретения сборника обращайтесь, пожалуйста, к сотрудникам Центра культурно исторических исследований ЮУрГУ: Этот e-mail защищен от спам-ботов. Для его просмотра в вашем браузере должна быть включена поддержка Java-script

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие

Часть 1. Что такое слухи и как с ними работать? Теоретико-методические размышления

Т. Джонстон. Слухи в СССР сталинского времени 

Д. Горбатов. Слухи как коммуникативный феномен            

Часть 2: Что порождает слухи? Слух как продукт военных действий, гуманитарных катастроф и кризиса власти

Б. Колоницкий. Вдовствующая императрица Мария Федоровна

в слухах эпохи Первой мировой войны     

Ю. Хмелевская. О некоторых аспектах неформальной
коммуникации. О каннибализме в Советской России
во время голода 1921-1923 гг      

О. Никонова. Война, рассказанная «по секрету»: слухи

и возможности их интерпретации5

Е. Кринко, М. Потемкина. Шепотом о главном: мир слухов

военного времени            

Т. Джонстон. Подрывные разговоры? Слухи о новой войне

в Советском Союзе в 1945-1947 гг             

М. Эли. Слух о бандитском разгуле в 1953-1954 гг               

Часть 3. Среда бытования альтернативной коммуникации: крестьянские, городские, лагерные слухи

И. Побережников. Типы слухов в традиционном обществе

(восточные регионы России в XVIII-XIX вв.)        

Ю. Сафронова. Слухи во время террористической кампании

«Народной воли». 1879-1881 гг  

 О. Нагорная. Слухи о немецком плене в российской общественной
коммуникации Первой мировой войны   

Часть 4. Опыт содержательной типологизации неформальных нарративов: светские и религиозные слухи

Дж. Маннхерц. Слухи о «непокойном» доме в России в эпоху

модерна

И. Нарский. Как коммунист черта расстрелять хотел:

апокалипсические слухи на Урале в годы революции

и Гражданской войны     

А. Голубев. Слухи как форма бытования представлений

о внешнем мире в советском обществе 1920-х гг    

У. Хун. «Красные церкви» и «печать антихриста».

Церковное подполье, народное православие и слухи

в контексте религиозного возрождения после 1943 г             

Часть 5. Слухи как инструмент властных санкций, повод для насилия и массовой мобилизации

Л. Ульянова. Слухи в инструментарии политической полиции,
1880-1905 гг      

Ш. Визе. Слухи и насилие: холерные бунты в Саратове в 1892 г         

Т. Шукшина. «За веру, царя и Отечество!»: слухи и радикальный
патриотизм в России октября 1905 г           

Т. Шиллинг. «Слухи <...> шли из секретариата Кобы»:

Неформальная коммуникация и господство при сталинском дворе

Н. Радина. К вопросу о возможностях анализа

«сфабрикованных слухов»            

Сведения об авторах        

Список сокращений        

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемый вниманию читателей сборник является итогом рабо­ты одноименной международной научной конференции, состоявшейся 1-2 октября 2009 г. в Германском историческом институте в Москве. Конференция стала одним из завершающих событий российско-герман­ского коллективного исследовательского проекта «Слухи и насилие в Рос­сии (сер. XIX - сер. XX в.), поддержку которому с российской стороны в 2007-2009 гг. оказывал Российский гуманитарный научный фонд. Поми­мо восьми участников проекта из Берлина и Челябинска московский на­учный форум собрал пятнадцать исследователей из Великобритании, Франции и из десяти городов России от Санкт-Петербурга до Иркутска. (К сожалению, как часто бывает, не все приглашенные смогли прибыть в столицу для участия в конференции, более того, тексты не всех участни­ков встречи вошли в сборник.)

Организаторами конференции выступили Центр культурно-исто­рических исследований факультета права и финансов Южно-Уральского государственного университета (Челябинск), Германский исторический институт в Москве и Челябинское отделение Российского общества ин­теллектуальной истории. По давней традиции авторские материалы к конференции были собраны и разосланы заблаговременно, чтобы основ­ная часть работы была посвящена дискуссиям.

Проведение конференции такого формата не было бы возможно без финансовой и организационной поддержки Российского гуманитар­ного научного фонда и Германского исторического института в Москве (Deutsches Historisches Institut in Moskau), которым устроители форума выражают искреннюю признательность.

Слухи являются столь «экзотическим» объектом исторического иссле­дования, что издатели сборника посчитали целесообразным предпослать статьям небольшое предисловие, которое, надеемся, поможет читателю в самом первом приближении сориентироваться в состоянии изучения, ак­туальных проблемных полях, постановке вопросов и методических под­ходах, практикуемых в современной историографии в целом и в данном сборнике в частности относительно неформальной и неофициальной ком­муникации в России XIX-XX столетий.

* * *

С тех пор как феномен слухов стал объектом пристального интереса социологов, психологов и специалистов по теории коммуникации, все чаще признается, что слухи неизменно оставляют следы в истории. Явля­ясь древнейшей формой массовой коммуникации, они служили средством передачи и распространения новостей, сопровождали различные соци­альные потрясения, создавали и разрушали репутации правителей, спо­собствовали краху режимов, использовались как средство устрашения и предупреждения об опасности. В последнее время, когда в связи с разви­тием мультимедийных технологий сфера происхождения и бытования слухов стала рассматриваться как пра-пропаганда и прообраз современ­ной среды виртуальных, сетевых технологий, феномен слухов начал при­влекать все большее внимание исследователей.

Однако, несмотря на почти необозримое количество социологиче­ской и психологической литературы о слухах1, за редким исключением как сами слухи, так и новейшие методы их изучения и интерпретации остаются недооцененными профессиональными историками, и в России - в особенности. Между тем, ретроспективное исследование коммуника­тивных процессов не только позволяет анализировать «видимую» сторо­ну исторических событий, но и помогает выявить «невидимые» социаль­ные механизмы прошлого и понять, что породило эти события и как к ним относились их современники.

Первыми в российской историографии на важность исторического исследования «бытующих в народе слухов» как материала для изучения «настроений масс» и их политических действий обратили внимание пуб­лицисты XVIII-XIX вв.2, а затем - фольклористы и крестьяноведы, за­нимавшиеся эпохой отмены крепостного права: А. 3. Попельницкий, И. И. Игнатович, С. П. Чернов - в начале XX в.; К. В. Чистов и В. Г. Ба-занов - в 1960-е гг.3 Исследовательский ракурс некоторых из этих авто­ров был сужен приоритетными в XX в. рамками «революционной борь­бы», в связи с чем, например, работы 1960-х гг. уподобляли слухи и толки середины XIX в. формам «социально-утопических легенд», а изучение их носило политизированный характер.

Преодолению односторонней политизации прошлого в немалой степени способствовало обращение историков к междисциплинарным культурно-антропологическим подходам, инициированное французской Школой Анналов, представители которой (М. Блок, Л. Февр и др.) одни­ми из первых обратили внимание на роль слухов в формировании кол­лективной ментальности4. Однако, несмотря на очевидные достижения этого направления и его последователей в России в изучении социальной и культурной истории Средневековья и раннего Нового времени, инструментарий и достижения этих новаторских методик практически не отра­жены в работах по современной российской истории.

В отечественной научной литературе продолжает бытовать мнение о том, что слухи являются преимущественно негативным феноменом и атрибутом отсталости, в связи с чем они чаще всего рассматриваются как своего рода вторичный источник, который, как правило, используется для придания фонового колорита описаниям стихийных бедствий (не­урожая, голода) и социальных коллизий (крестьянских восстаний, войн, династических кризисов и т. д.). Даже в наиболее продвинутых исследо­ваниях по российской истории XX в., включая работы западных авторов за последние двадцать лет, слухи упоминаются нечасто, в основном при­менительно к коллективизации и Второй мировой войне или как «ору­жие слабых», используемое почти исключительно крестьянами и низ­шими классами в городах3, и лишь совсем недавно этот феномен стал рассматриваться как способ дискредитации официальных (письменных) текстов, проявления недоверия к власти, как медиум неподконтроль­ных государству толкований, выражение коллективных надежд, инстру­мент создания разнообразных идентичностей и конструирования реаль­ностей.

Малочисленность работ и предвзятость историков по отношению к слухам объясняется отчасти традиционными убеждениями в том, что они представляют собой ложную информацию или заменитель иных форм информации. Именно мнение о том, что информативная ценность слухов невелика, является главнейшим недостатком текущего состояния изучен­ности этого феномена. В соответствии с представлением о том, что со слу­хами надо бороться, надо опровергать их, гораздо больше энергии тра­тится на их стигматизацию и доказательство недостоверности, чем на прояснение их истоков, социальной роли, механизмов распространения и содержащихся в них «посланий». Ярким примером такого отношения может служить обширная историография Смутного времени начала XVII в., в которой слухи о причастности Бориса Годунова к загадочной смерти царевича Дмитрия длительное время рассматривались исключи­тельно с точки зрения степени их «правдивости». Большинство истори­ков констатировало их неправдоподобность, в то время как собственная роль слухов о «невинно убиенном царевиче» в развитии династического кризиса при этом, как правило, не анализировалась.

Другой причиной неохотного обращения историков к слухам, по-ви­димому, являются трудности источниковедческого порядка: при истори­ческом анализе исследователю приходится сталкиваться не столько со слухами как таковыми, сколько с их отголосками и отражениями, кото­рые подвержены забвению, рационализации и искажению. То есть изуча­ются не собственно «живые» слухи, а их следы и манифестации в челове­ческой памяти, текстах, визуальных образах, дискурсивных практиках и документах, что требует дополнительных аналитических навыков и ин­терпретационных усилий/

Тем не менее, в современном историческом сообществе уже нет преж­него негативного единства мнений по поводу слухов, и в значительной степени этому способствовало развитие таких направлений, как история повседневности, микроистория и устная история. С одной стороны, устой­чивые позиции продолжает сохранять группа традиционалистски на­строенных «серьезных» авторов, стремящихся к «научному» и «объектив­ному» знанию. Они по-прежнему относят слухи к категории самых «нена­дежных» исторических источников, считая их синонимами лжи и сплетен, которые не заслуживают особого внимания как фактор общественной жизни в современном обществе и нуждаются, прежде всего, в опроверже­нии и разоблачении, а не в изучении. С другой стороны, в последние пол­тора десятка лет наблюдается явное повышение интереса к слухам не только как к источникам6, но и как к особым культурно-историческим практикам, играющим важную роль в кризисные времена7.

Расцвет слухов как «альтернативного знания», а также попытки его подавления, представляются одним из центральных компонентов Нового времени вообще и российской истории XIX-XX вв. в частности. В этом отношении столетие российской истории между Великими реформами середины XIX в. и концом сталинизма выглядит особенно целостным пе­риодом, вопреки распространенному мнению о ее дисконтинуитете до и после 1917 г. Именно в это время российские политические элиты ясно сформулировали сверхзадачу страны на обозримую перспективу - «до­гнать и перегнать Запад» - и с нарастающей энергией приступили к ее реализации. Сопряженная с этой утопической целью цивилизаторская миссия в отношении населения страны породила неожиданные побоч­ные эффекты. Она стала вызовом традиционным институциям и жизнен­ным мирам. Стремительные перемены воспринимаемой действительности порождали у современников проблему ориентирования в ней, отразив­шись в остром ощущении как предреволюционными, так и советскими модернизаторами своего бессилия в крестьянской и полиэтнической стране, что достигло своей кульминации в массовой «общественной шизо­френии»8 восприятия и толкования реальности в эпоху сталинизма.

Цивилизаторская миссия обусловила ряд острых и перманентных культурных конфликтов между элитами и антиэлитами, городом и дерев­ней, русскими и нерусскими. Эти противостояния достигли пика в россий­ских событиях первой половины XX в.- в революциях 1905 и 1917 гг., Гражданской войне, культурной революции, терроре 30-х - начала 50-х гг. Именно этот период был ознаменован беспрецедентным нагнетанием двух взаимосвязанных феноменов - слухов и насилия. Дополнительную остроту внутрироссийским кризисам придало участие страны в мировых войнах в 1914-1918 и 1941-1945 гг.

Тем не менее, в российском случае представляется невозможным понять этот «век катастроф»9 без учета опыта формативного «порефор­менного» периода поздней Российской империи. В пореформенную эпоху, которую социальные историки лаконично, но неточно определяли как трансформационный кризис»10, сложился комплекс проблем, которые, будучи унаследованы и большевиками, создали основание для сохране­ния преемственности коммуникативных стратегий и социокультурного отклика на них.

Несоответствие имевшихся в распоряжении государства материаль­ных, организационных и человеческих ресурсов поставленным перед стра­ной целям, сложное напластование кризисов управления и контроля, восприятия и поведения - все это обеспечило невиданный простор на­силию и слухам как альтернативным способам властвования, коммуника­ции и, в конечном счете, упорядочивания жизни. Не приходится удив­ляться, что во многих случаях эскалация слухов и насилия совпадала, со­провождая и структурируя кризисные моменты российской истории XIX-XX вв. Повышенную концентрацию обоих феноменов целесооб­разно рассматривать в качестве естественного эффекта и важного фактора этой фазы истории Российской империи и СССР.

Слухи широко циркулировали и продолжают циркулировать во всех слоях и стратах населения России, сопровождая многочисленные полити­ческие и социальные коллизии позднеимперского, советского и постсо­ветского периодов, деятельность политических лидеров и популярных личностей. Их важность недвусмысленно подтверждается пристальным вниманием, которое уделяли и продолжают уделять слухам разнообразные государственные органы, контролирующие и наблюдающие за настрое­ниями общества. Однако вплоть до настоящего времени практически единственной попыткой целенаправленного изучения способов и значе­ния слуховой коммуникации в СССР остается так называемый Гарвард­ский проект, осуществленный группой американских исследователей в конце 1940-х гг. на основе интервьюирования советских эмигрантов11.

Многое свидетельствует о том, что пропаганда советского режима использовала элементы популярных слухов (например, о действиях про­тивника во время Гражданской и Великой Отечественной войн или о не­благонадежности и вредительстве евреев в годы позднего сталинизма), лингвистические конструкции, типичные для формулирования слуха (примером может служить обилие безличной формулы «говорят, что» в текстах большевистских вождей). Известно и то, что в управлении стра­ной использовались модели неясно сформулированных побудительных информации («сигналы» от Сталина) и негласные каналы оперативного распространения секретной информации (как это происходило, напри­мер, с докладом Н. С. Хрущева на XX съезде), аналогичные техникам «ес­тественного» распространения слухов.

Безусловно, анализ слухов и использование их как индикатора и ма­нипулятора умонастроениями общества не составляет сугубо российской особенности или принадлежности исключительно авторитарных и тота­литарных систем: в чрезвычайных условиях к ним прибегают и спецслуж­бы либеральных и демократических режимов (например, в Великобрита­нии во время Первой мировой войны или в США во время Второй). Однако именно применительно к российской ситуации XIX-XX вв. изучение слухов представляется особенно актуальным. Повышенную концентра­цию этого феномена целесообразно рассматривать в качестве естествен­ного эффекта и важного фактора этой фазы истории Российской империи и СССР.

Главными целями конференции «Слухи в России XIX-XX веков. Неофициальная коммуникация и "крутые повороты" российской исто­рии» и предлагаемого читательскому вниманию сборника стало обсужде­ние проблем дефиниции слухов и методологии работы с ними, продук­тивных именно для исторической науки, координация исследовательских усилий и расширение представлений о возможностях использования слу­хов в самых разнообразных их репрезентациях как ценного источника по новейшей истории России. Представляется, что дискуссия вокруг совре­менных междисциплинарных методических и практических наработок в этой области позволит лучше понять механизмы неподконтрольной ком­муникации в авторитарных, тоталитарных и посттоталитарных обществах.

Основная гипотеза дискуссии на конференции и стержневая идея концепции, положенной в основу данного сборника, состоят в том, что слухи представляют собой не только медийное и коммуникативное сред­ство, но и мощный фактор, который оказывает глубокое воздействие на исторический процесс, с одной стороны, подстраиваясь под него, с дру­гой - влияя на его протекание. Главный акцент в этом издании сделан на прикладных функциях слухов, которые не только заполняли «дыры» в информационном поле, но и служили средством альтернативной интер­претации, разложения, критики и несогласия, а также создания нефор­мальных идентичностей и объяснения непонятного.

Сборник открывает теоретико-методологический раздел, посвящен­ный критике устоявшихся и явно устаревших представлений о природе, отличительных признаках и качественных особенностях слухов (Д. Гор­батов) и размышлениям о конструктивных функциях слухов в тоталитар­ном обществе, каким был сталинский СССР, путях их изучения в качестве недооцененного источника по истории менталитета исторических акте­ров и их взаимоотношений друг с другом (Т. Джонстон).

Общеизвестно, что циркуляция слухов резко усиливается в экстре­мальных и пограничных ситуациях, когда нарушение привычных соци­альных связей и неизбежно возникающий в этих условиях информацион­ный вакуум создают особенно благоприятную среду для неформальных толкований и молвы - будь то война, революция, смена политического руководства или массовые бедствия. Однако насколько продуктивно рас­сматривать эти толкования исключительно как альтернативу «официозу» и заполнения лакун в информационном пространстве? Каков стоящий за ними культурно-исторический фон? Чем объясняется их функциональная специфика, и при помощи каких механизмов она эксплуатируется «свер­ху» и «снизу»? Ответам на эти вопросы посвящены статьи Б. Колоницко-го, Ю. Хмелевской, О. Никоновой, Е. Кринко и М. Потемкиной, Т. Джон-стона, М. Эли, размещенные во втором разделе сборника.

В центре внимания авторов третьего раздела - слухи, бытовав­шие в различных социальных средах и на различных исторических эта­пах: толки, циркулировавшие среди крестьян и казаков в XVIII-XIX вв. (И. Побережников), столичных обывателей рубежа 1870-1880-х (Ю. Саф-ронова) и русских военнопленных Первой мировой войны (О. Нагорная). Авторам удалось продемонстрировать целый ряд особенностей возник­новения и распространения этой формы неформальной коммуникации, связанных со спецификой ее организации, а также каналов перераспре­деления информации в традиционных и современных обществах. Вместе с тем все три представленных исследования показывают функциональную схожесть слухов, которые, вне зависимости от степени «современности» социума, служили информационным источником для населения, спосо­бом коллективной интерпретации событий, средством формирования об­разов «своих» и «чужих» и побудителем к солидарным действиям.

Статьи четвертого раздела сборника посвящены слухам, отражав­шим массовые представления исторических актеров о посюстороннем и потустороннем мирах. При этом выясняется проблематичность разделе­ния слухов на светские и религиозные. За слухами о «проказах» нечистой силы в доме священника (Дж. Манхерц) могли скрываться сугубо модер­ные настроения, а кривотолки о международном положении межвоенного СССР (А. Голубев) могли таить ожидание конца света. Апокалипсические слухи времен Гражданской войны (И. Нарский) служили трансцендент­ному толкованию горькой действительности, а молва вокруг церковного возрождения после 1943 г. (У. Хун) выступала эрзацем диалога, невоз­можного в иных формах, между населением и властями по волнующим обе стороны проблемам.

Авторы статей, вошедших в пятый раздел сборника, уделяют основ­ное внимание вопросам о месте слухов в технологиях господства, а также об их роли в качестве катализатора организованного и стихийного наси­лия. И во властных институтах, и в стихийно возникшей толпе слухи вы­ступали в качестве объяснительных матриц и инструментов маркирова­ния «своего» и «чужого». В случае феномена погромов в России рубежа XIX-XX вв. (Ш. Визе, Т. Шукшина) слухи выполняли рационализирую­щую функцию. При этом решающими для массовой мобилизации на на­сильственные действия становились не сложные конструкции, а прямые указания на виновников и «врагов». В практике политической полиции (Л. Ульянова) слухи превратились не только в объект борьбы, но и в спо­соб позиционирования самого управления в структуре государственных институтов. В свою очередь слухи и другие проявления неформальной коммуникации в период раннего сталинизма (Т. Шиллинг) выступили средством конструирования и управления «придворным пространством».

Завершает раздел статья, посвященная современным аспектам проблемы возникновения и бытования слухов: роли в этой сфере средств массовой информации и Интернета, деятельности PR-менеджеров (Н. Радина). Последняя статья, помимо прочего, может привлечь внимание историка демонстрацией живучести в современном российском политологическом дискурсе не разделяемого издателями сборника разоблачительного па­фоса по поводу «ложности» и «опасности» слухов.

Таким образом, в отличие от специалистов по социальной психоло­гии и теории коммуникации, которые на основе преимущественно «тех­нологических» подходов оценивают и типологизируют слухи в зависи­мости от источника происхождения, механизмов распространения и сте­пени информационной достоверности12, издатели и большинство авторов сборника в качестве основного инструмента изучения слухов предлагают использование культурно-исторического подхода, который позволяет ис­следователю рассматривать слухи не только как заменитель недостаточ­ной информации, но прежде всего как особую культурную и коммуника­тивную практику. В этой связи наиболее продуктивным представляется использование теоретических наработок современной социальной фило­софии, давно отказавшейся от морализаторских представлений, харак­терных для социальных наук середины XX в., которым свойственно было акцентировать «стихийность» и «ложность» слухов, опасность искажения ими «реальности» и связанную с этим необходимость их «верификации». Ввиду принципиальной субъективности критериев «верифицируемости» и «неверифицируемости», «правдивости» и «ложности» более продуктив­ным представляется рассмотрение слухов как одного из способов субъек­тивного конструирования реальности, как «циркулирующей формы ком­муникации, с помощью которой люди, находясь в неоднозначной ситуации, пытаются на основе собственных интеллектуальных ресурсов сконструи­ровать наполненную смыслами (meaningful) интерпретацию»13. «Препа­рированная» в слухах реальность, таким образом, выступает не как «от­правная точка» и «объект» искажения, а как конечный продукт с собствен­ными логикой и смыслом и играет важную социальную роль, а сами слухи приобретают статус культурных техник, конструирующих и структуриру­ющих действительность и становящихся особенно востребованными в чрезвычайных условиях14.

По мнению одного из известнейших специалистов по изучению слу­хов Жана-Ноэля Капферера, «слухи вызывают беспокойство не потому, что они "фальшивы" - если бы дело было в этом, то никто бы не обращал на них никакого внимания. В слухи верят именно потому, что они оказы­ваются "правдой", как это бывает в случаях с утечкой информации или "политическими секретами", которые на самом деле ни для кого не сек­рет. А беспокойство они вызывают потому, что представляют собой ис­точник информации, который не контролируется властью. Поворачива­ясь спиной к официальным версиям, на свет пробиваются другие версии, и каждая из них ведет к своей собственной правде»15.

Редакционная коллегия надеется, что эта публикация вызовет инте­рес как у профессиональных историков и специалистов по изучению слу­хов, так и у всех, кого волнует вопрос о превращении «невидимых», неза­метных и, на первый взгляд, незначительных социально-культурных процессов в крупные события «большой» истории.

И. Нарский, О. Нагорная, О. Никонова,

Б. Ровный, Ю. Хмелевская

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Обзор современного состояния руморологии см.: Pendleton S. Rumor research revisited
and expanded // Language & Communication. Vol. 1. No. 18 (1998). P. 69-86; Donovan P.
One Hundred Years of Rumor Research // Diogenes. Vol. 54 (2007). P. 59-82.

2. См., например: Болотов А. Т. Памятник претекших времен, или Краткие исторические записки о бывших происшествиях и носившихся в народе слухах. М.,  1875
(репринт - М., 2004); Энгельгардт А. Н. Письма из деревни (1872-1887 гг.). М.,
1987.

3. Подробнее об этом см.: Кабанов В. В. Источниковедение истории советского обще­ства. М., 1997.

4. Февр Л. Гигантский лживый слух: Великий страх июля 1789 г. // Бои за историю. М.,
1991. С. 414-421; Block M. Reflexions d'un historien sur les fausses nouvelles de la guerre
//Melanges historiques. V. 1. Paris, 1963, P. 41-57; Лефевр Ж. Гигантский лживый слух.
Революционная толпа. Философия практики, революция и история // Восток. 2004.
№ 12 (24). http://www.situation.ru/app/j_artp_720.htm

5. Moon D. Russian Peasant Volunteers at the Beginning of the Crimean War// Slavic Review.
51/4 (Winter 1992). P. 691-704; Viola L. The Peasant Nightmare: Visions of Apocalypse in
the Soviet Countryside//Journal of Modern History. Vol. 62 (December 1990). P. 747-770;
Viola L. Peasant Rebels Under Stalin: Collectivisation and the Culture of Peasant Resistance.
Oxford, 1996; Viola L. Contending With Stalinism: Soviet Power and Popular Resistance in
the 1930s. Ithaca, 2002; Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история
Советской России в 30-е годы: деревня. М., 2001; Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город. М., 2001; Смит С.
Небесные письмена и рассказы о лесе: «суеверия» против большевизма // Антрополог, форум. 2005. № 3. С. 280-306.

6. Кабанов В. В. Источниковедение истории советского общества; Кабанов В. В. Советская история в слухах // История. 1997. № 29.

7. Побережников И. В. Слухи в социальной истории: типология и функции (по мате­
риалам восточных регионов России XVIII-XIX вв.). Екатеринбург, 1995; Чеканце-
ва 3. А. Устойчивые слухи в обществе как проявление «коллективного воображаемого»
// Всеобщ. история. Соврем. исслед. : Межвуз. сб. науч. тр. Вып. 11. Брянск, 2002;
Колоницкий Б.  И.  К  изучению  механизмов десакрализации  монархии  (Слухи  и
«политическая порнография» в годы Первой мировой войны)// Поиски исторической
психологии : сообщ. и тез. докл. междунар. науч. конф. СПб., 21-22 мая 1997 г. СПб.,
1997. Ч. III. С. 105-108; Яров С. В. Слухи как феномен общественного сознания
(Петроград, март 1921 года) // Там же. С.  137-138; Кринко Е. Ф. Слухи Второй
мировой войны // Диалоги с прошлым: ист. журн. Майкоп, 2002. № 2. С. 58-63; Андрамонова И. М. Слух как форма межличностной и культурной коммуникации в истории России: XVI-XVIII вв. // Традиционное и нетрадиционное в культуре России / под ред. И. В. Кондакова. М., 2008; Johnston T. Subversive Tales? War rumours in the Soviet Union 1945-47 // Late Stalinist Russia. Society between reconstruction and reinvention / Ed. J. Fuerst. Basingstoke, 2006; Ghosh A. The Role of Rumour in History Writing// History Compass. 6:5 (2008). P. 1235-1243 и др.

8. Beyrau D. Petrograd, 25. Oktober 1917: Die russische Revolution und Aufstieg des Kom-
munismus. Muenchen, 2001.

9. HobsbawmE. The Age of Extremes. The short Twentieth Century. 1914-1991. London, 1994
(Рус. пер.: Хобсбаум Э. Век крайностей. Короткий двадцатый век. 1914-1991. М., 2004).

10. Geyer D. Die Russische Revolution : Historische Probleme und Perspektive. 4. Aufl. Goet-
tingen, 1985; Hildermeier M. Die russische Revolution 1905-1921. Frankfurt/M., 1989;
Bonwetsch B. Die Russische Revolution 1917: Eine Sozialgeschichte von der Bauernbefrei-
hung bis zum Oktoberumsturz. Darmstadt, 1991.

11. Изложение результатов этого проекта см.: Bauer R., Gleicher D. Word of Mouth Communication of the Soviet Union // Public Opinion Quarterly. Vol. 17 (1953). P. 297-310; Inkeles A. Public Opinion in Soviet Russia. Cambrige, MA, 1950; Rossi P. H., Bauer R. A. Some Patterns of Soviet Communications Behavior//The Public Opinion Quarterly. Vol. 16, No 4. (Winter 1952-1953). P. 653-666. См. также статью Т. Джонстона «Слухи в СССР сталинского времени» в настоящем сборнике.

12. Stern W. Zur Psychologie der Aussage. Experimentelle Untersuchungen ueber Erinne-
rungstreue // Zeitschrift fuer die gesamte Strafechtswissenschaft. Bd. XXII, 1902; Allport G. W.,
Postman L. The Psychology of Rumor. N. Y., 1947; Allport G. W., Postman L. An Analysis of
Rumor // The Public Opinion Quarterly. Vol. 10. No 4 (Winter 1946-1947). P. 501-517;
Bonaparte M. Myths of War. London, 1946; Caplow T. Rumors in War//Social Forces. Vol. 25,
03. 1947. P. 298-302; Danzig E. R. The effects of a threatening rumor on a disaster-stricken community. Washington, 1958; Festinger L., Back K. et al. Theory and Experiment in
Social Communication. Ann Arbor, 1950; Knapp R. H. A Psychology of Rumor // The Public
Opinion Quarterly. Vol. 8. 1944. P. 22-37; Peterson W., Gist N. Rumor and Public Opinion
//The American Journal of Sociology. Vol. 57. Issue 2 (1951). P. 159-167; Rosnow R. Rumor
and gossip: the social psychology of hearsay. New York ; Oxford ; Amsterdam, 1976; Dunstan R.
The Rumour Process //Journal of Applied Probability. 19, 1982. P 759-766; Froissart P.
La rumeur. Histoire et fantasmes.  R 2002, Kimmel A. J. Rumors and rumor control: a ma­
nager's guide to understanding and combatting rumors. Mahwah; N. J., 2004; Di Fonzo N.
Rumor psychology: social and organizational approaches. Washington, 2007; Di Fonzo N.
The Watercooler Effect: A Psychologist Explores the Extraordinary Power of Rumors. Lon­
don ; New York, 2008 и др. Из русскоязычных авторов см., например: Почепцов Г. Г.
Информационные войны в бизнесе и политике. Киев, 1999.

13. Shibutani Т. Improvised news: a sociological study of rumor. Indianopolis ; New York,
1966. P 17.

14. Примеры такого подхода к изучению слухов см.: Dunbar R. Klatsch und Tratsch. Wie
der Mensch zur Sprache fand. Muenchen, 1998; Knopf T. A., Rumors, Race and Riots. New
Brunswick; N. J., 1975; Fine G. A. Rumors and gossiping//Handbook of Discourse Analy­
sis. Vol. 3 : Discourse and Dialogue. Orlando, 1985. P 223-237; Rosnow R. L. Rumor as
Communication: A Contextualist Approach//Journal of Communication. Vol. 38 (1). 1988.
P. 12-28; KapfererJ.-N. Rumors: Uses, Interpretation, Images. London ; New Brunswick,
1990; Neubauer H. Fama: Eine Geschichte des Geruechts. Berlin, 1998; Fine G. A., Campion-
Vincent V, Heath Ch. (ed.). Rumor mills : the social impact of rumor and legend. New York,
2004; Farge A., Revel J. Vanishing Children of Paris : Rumor and Politics Before the French
Revolutions. Harvard University Press, 2006 и др.

15. KapfererJ'.-N'. Rumors: The World Oldest Media... R 4, 7.