Проект «Слухи и насилие в России (сер. XIX - сер. XX в.)»

реализовывался Центром культурно-исторических исследований совместно с кафедрой Восточноевропейской истории Берлинского университета им.Гумбольдта в 2007-2009 гг. при поддержке Российского гуманитарного научного фонда.

 В процессе работы над проектом и обсуждения его промежуточных результатов внутри рабочей группы и с заинтересованными и компетентными коллегами определились методологические приоритеты и общая методическая «платформа» исследовательского коллектива. В отличие от «технологических» подходов, характерных для социологии и теории коммуникации, которые оценивают и типологизируют слухи в зависимости от источника происхождения, механизмов распространения и степени информационной достоверности, в данном проекте в качестве основного предполагается использование культурно-исторического подхода, который позволяет исследователю рассматривать слухи не только как заменитель недостаточной информации, но прежде всего как особую культурную и коммуникативную практику, используемую как индивидами и группами, так и обществом и государством в специфическом историческом контексте и выполняющую важные социальные функции, в частности: формулирование и выражение наиболее распространенных социальных страхов и ожиданий; артикуляция критики и сопротивления; сплочение «несогласных» групп населения; коммуникация, способствующая формированию социальной идентичности и «чувства принадлежности»; обеспечение индивидов ориентирами для интеграции их в сообщества и группы; неофициальное управление обществом, особенно в критических ситуациях; индикация общественных настроений и диспозиций в условиях отсутствия или недостаточного развития демократических институтов.

При всем разнообразии существующих подходов к интерпретации и анализу насилия, главный водораздел между его исследователями лежит в области характеристики насилия как «иррационального», спонтанного и неструктурированного действия или как «рационального», вытекающего из определенных социально или культурно обусловленных феноменов. Отдавая должное очевидным достижениям политической социологии и социальной психологии в выявлении и классификации форм насилия (теории конфликтов, девиантного поведения и социального контроля, коллективного действия и коллективного бессознательного и др.), в данном проекте, учитывая его специфику, использовано «широкое» понятие насилия, понимаемого как способность подчинять других физической или символической силе и причинять телесный, психологический или моральный вред. Приоритет в рассмотрении этого феномена был отдан культуралистскому подходу. В рамках этого подхода насилие рассматривается как ритуальное действие, характер, формы и «закономерности» развития которого связаны с ритуальными символическими практиками осуществляющей насилие группы. Такая интерпретация, которая придает насилию структурированность и акцентирует роль в этом ритуале культурной традиции, чаще всего подчеркивающей полярность социальных категорий, позволяет смотреть на этот феномен не только как на физическое принуждение, но и на восстановление старого или производство нового порядка, встраивая, таким образом, насилие в более широкий культурный и исторический контекст.              

Важнейшим преимуществом культуралистского подхода является то, что в культурно-исторической перспективе слухи и насилие характеризуются рядом общих черт, позволяющих рассматривать эти два явления как взаимно дополняющие и сопровождающие друг друга феномены, родственные по происхождению и близкие по функциям. И слухи, и насилие приобретают в культурно-исторической интерпретации статус культурных техник, конструирующих и структурирующих действительность и становящихся особенно востребованными в чрезвычайных условиях. Оба феномена выступают не как анахронизм и принадлежность доиндустриальных обществ, а как антропологические константы и культурный ресурс, доступный каждому и выполняющий важные функции и в современных обществах. Оба явления  представляют собой коммуникативные средства формирования идентичности,  конституирования «своего» и «чужого», создания общности и защиты от того, что воспринимается в качестве враждебного и опасного. Слухи и насилие сближает также их способность «инфицировать» - и тем самым создавать и мотивировать к действию - большие социальные группы, захватывая членов общества, в «нормальных» условиях не склонных ни к насилию, ни к распространению ненадежной или нелегитимной информации. В условиях авторитарного и тоталитарного политического порядка и тот, и другой феномен могут стать важными инструментами управления, равно как и орудием оппозиции, резистенции или активного сопротивления режиму. Наконец, в условиях дефицита «цивилизованных» средств управления и коммуникации оба явления в состоянии выйти из-под контроля и приобрести самостоятельную динамику, превращаясь, в зависимости от обстоятельств, в могущественную конструктивную или деструктивную силу. Все это позволяет объединить слухи и насилие в качестве взаимосвязанных объектов одного исследовательского проекта и применить для их изучения сходные аналитические приемы.

            В комплексном взаимодействии, комбинация этих методик не только предоставляет  эффективный научный инструментарий, позволяющий с большей полнотой исследовать функции слухов и насилия в конкретном историческом контексте, но и способствует пересмотру мнения об асимметричности отношений между государством и обществом, которое все еще превалирует во многих исследованиях по современной российской истории.

Во время работы над проектом в исследование был вовлечен широкий круг источников как официального, так и неофициального характера: информационные отчеты и сводки органов слежения и контроля за общественными настроениями (Департамента полиции, ВЧК-ОГПУ-НКВД); данные цензуры; политические обзоры, пропагандистские материалы, публицистика, фольклор, легенды и анекдоты, мемуары, дневники, переписка, материалы средств массовой информации (пресса, радио) и художественной литературы. Российские участники проекта на поисковой его стадии работали в 10 архиво- и книгохранилищах. Германские участники коллективного проекта интенсивно осваивали (и продолжают осваивать) центральные и местные собрания архивной документации (Москва, С.-Петербург, Киев, Тамбов, Саратов и др.)

Главным содержательным итогом исследования стало инициирование научной переоценки одностороннего восприятия слухов и исследование их роли как важного культурного и исторического феномена, формирование научной гипотезы, рассматривающей слухи и насилие как культурные практики, вырабатывающиеся и использующиеся обществами в чрезвычайных условиях и часто выступающие «в связке» друг с другом. Согласно основной идее данной работы, слухи представляют собой одновременно средство социальной коммуникации и мощный политический фактор, который оказывает глубокое воздействие на исторический процесс, не только подстраиваясь, но и выстраивая его. Поэтому главный упор в проекте сделан на «прикладные» функции слухов, которые, в соответствии с центральной идеей проекта, служили не только заменителями недостатка информации и заполняли «информационные дыры», но также работали как средства альтернативной интерпретации, критики, разложения и сопротивления. Насилие, со своей стороны, также является одной из форм, в которой происходит социальная коммуникация. Концентрация проекта на нескольких «узловых» исторических событиях пореформенной России и России ХХ века, отмеченных печатью «чрезвычайности» (реформы, войны, репрессии и проч.), позволяет рассмотреть обе культурные практики в моменты их наиболее интенсивного использования обществом и государством.

При формулировке рабочей гипотезы был выделен целый ряд кризисных моментов в российской истории, одновременно являющихся «узловыми» пунктами, в которых происходило пересечение и наиболее интенсивное «сосуществование» двух обозначенных выше культурных практик - слухов и насилия. К таким «узловым» пунктам в XIX в. можно отнести конец 50-х - начало 60-х гг., время крестьянских волнений, столкновений крестьян с гражданскими и военными представителями власти, которые сопровождались реалистичными и фантастическими слухами о скорой крестьянской «воле», об угрозах ее и помехах ее осуществлению и государственных карательных акциях против помещичьей деревни. Следующий момент пересечения тревожных слухов с массовыми, по меркам относительно спокойного времени, беспорядками и акциями насилия относится к 1881 г. и составляет культурный шлейф убийства народовольцами Александра II.  В этот момент в России распространяются слухи об убийстве царя евреями, оправдывая волну погромов на Украине. Важность этого, не очень масштабного по сравнению с преследованиями евреев в ХХ в., эпизода в укоренении в массовом сознании российского населения интерпретационного и поведенческого клише в отношении евреев как врагов государства и народа трудно переоценить. Многое позволяет предположить, что именно эти первые погромы в России Нового времени послужили увертюрой устойчивых антиеврейских настроений в период между кровавыми погромами на юго-западе Российской империи начала ХХ в. и физическими и вербальными акциями против «безродных космополитов» и «убийц в белых халатах» в годы позднего сталинизма.

В ХХ в. обострение культурных конфликтов и цивилизационного кризиса коррелирует с нагнетанием государственного и внегосударственного насилия и распространением слухов. Еврейские погромы кануна первой русской революции и массовые беспорядки в городах осенью 1905 г. провоцируются и сопровождаются слухами о еврейской угрозе. Первая мировая война, революция 1917 г. и Гражданская война пополняют интерпретационный репертуар слухами о «внутреннем немце» (в зависимости от среды циркуляции и направленности неформальной коммуникации им становятся Николай II и В.И. Ленин, якобы виновная в инфляции «буржуазия» и заключившие Брестский мир большевики), о предательстве в верхних эшелонах власти, об антихристе-коммунисте, падении советской власти и - в случае победы большевиков - о конце света. На протяжении 20-х - 30-х гг. наибольшую популярность приобретают слухи о предстоящей войне. Согласно одной из их версий, наименее лояльной в отношении коммунистического режима, война закончится гибелью советской власти и колхозов. Этот слух, наряду со слухами о скором конце света из крестьянского «архива» времен массового повстанческого движения начала 20-х гг., играл, вероятно, немалую роль в мобилизации антиколхозных акций насилия и неповиновения 1930 г. Весь период Большого террора, как и время Гражданской войны 1918 - 1920 гг., был полон слухами о неразрешимых конфликтах в политическом руководстве, вселявших надежду на падение режима. Слух о скором крахе советской власти был популярен и в начальный период войны Германии против СССР, стимулируя не только панику, но и насилие над представителями власти и беженцами.  Наконец, поздний сталинизм отмечен новой эскалацией антиеврейских слухов и актов насилия, начиная с киевского погрома осенью 1945 г. и заканчивая «делом врачей» 1952 - 1953 гг.

Слухи были многообразно связаны с насилием содержательно и функционально. Некоторые из них описывали несправедливое насилие (например, зверства большевиков, белогвардейцев, пока еще не реализованные «коварные» планы антихриста, буржуазии, коммунистов или евреев) как враждебную силу, как угрозу, отражая актуальные страхи и вызывая желание уклониться от опасности, спастись и защититься. Другие описывали насилие как возмездие и ответ на насилие неправедное (близкая война или конец света), формулируя надежды на лучшее будущее и поощряя на сопротивление. Слухи лишали легитимности одни проявления насилия, вытесняя их и их носителей в сферу чужой и враждебной культуры, и оправдывали другие, «справедливые» акции насилия, мобилизуя на их применение.

В самом общем виде можно констатировать некоторые социально-групповые различия слухов, циркулировавшие в городе и сельской местности. Так, сельские слухи чаще были менее политизированы и концентрировались на внутренних  проблемах  деревни (освобождение от крепостной зависимости, передел земли, судьба сельской общины, церкви или колхозов), апеллировали к трансцендентным силам (явление пророков, антихриста, конец света). Вряд ли, однако, можно ограничиться поиском социально специфического «нарратива» для выявления «коллектива», участвующего в неформальной коммуникации. Какие модификации испытывали слухи в различных коммуникативных средах и какое воздействие оказывали на них? Обнаруживаются ли социокультурные различия в способности слуха мобилизовать тот или иной коллектив на применение насилия? Развернутые ответы на эти вопросы предложены в итоговых рукописях сборника статей и рукописи монографии.

В Российской империи и Советском Союзе слухи воспринимались как сигналы дискредитации официальных (письменных) текстов, проявления недоверия к государству, медиум неподконтрольных государству толкований, выражение коллективных надежд и инструмент нежелательной мобилизации - словом, как явление нежелательное и опасное. Анализ слухов как индикатора умонастроений общества не составляет российской особенности или принадлежности авторитарных и тоталитарных систем. В чрезвычайных условиях к нему прибегают и спецслужбы либеральных и демократических  режимов (например, в Великобритании во время Первой мировой войны или в США во Второй). Специфика российской ситуации состояла, во-первых, в том, что государство систематически приступило к регулярному массовому сбору и аналитической обработке слухов самое позднее с реорганизацией политической полиции в последней четверти XIX в. и, во-вторых, относилось к ним более сложно. Оно не только отслеживало их появление и распространение, не только объявляло их вне закона и стремилось побороть, но и пыталось поставить их под свой контроль и инструментализировать в собственных интересах. Каким образом в недрах политической полиции создавались и распространялись желательные для государства слухи - эту честолюбивую задачу в связи с недоступностью необходимых источников по советскому периоду нескоро удастся решить. Однако в отношении предреволюционных десятилетий, особенно применительно к работе департамента полиции с нелегальными политическими партиями, этот вопрос в коллективном проекте поставлен и на него получен хотя бы предварительный ответ. Кроме того, многое свидетельствует о том, что пропаганда советского режима использовала нарративные схемы и сюжеты популярных слухов (например, о действиях противника во время Гражданской и Великой Отечественной войн, о неблагонадежности и вредительстве евреев в годы позднего сталинизма), лингвистические конструкции, типичные для формулирования слуха (например, обилие безличной формулы «говорят, что», «есть сведения, что» в текстах большевистских вождей). Известно и то, что в управлении страной использовались модели неясно сформулированных побудительных информаций («сигналы» от Сталина) и каналы оперативного распространения секретной информации, аналогичные технике распространения слухов (доклад Н.С. Хрущева на ХХ съезде).

Работа над проектом убедительно подтвердила исходную гипотезу о том, что столетие российской истории между Великими реформами середины XIX  и концом сталинизма представляется целостным периодом, вопреки распространенному мнению о ее дисконтинуитете до и после 1917 г. Именно в это время российские политические элиты  ясно сформулировали сверхзадачи страны на обозримую перспективу - «догнать и перегнать Запад» - и с нарастающей энергией приступили к ее реализации. Сопряженная с этой утопической целью цивилизаторская миссия в отношении населения страны породила неожиданные побочные эффекты. Она стала вызовом традиционным институциям и жизненным мирам. Стремительные перемены воспринимаемой действительности порождали у современников проблему ориентирования в ней,  что достигло кульминации в остром ощущении советскими коммунистами своего бессилия в крестьянской и полиэтнической стране, а также в массовой «общественной шизофрении» восприятия и толкования реальности в эпоху сталинизма.

Цивилизаторская миссия обусловила ряд острых и перманентных культурных конфликтов между элитами и антиэлитами, городом и деревней, русскими и нерусскими. Эти противостояния достигли пика в российских событиях первой половины ХХ в. - в революциях 1905 и 1917 г., в Гражданской войне, культурной революции, терроре 30-х - начала 50-х гг. Дополнительную остроту внутрироссийским кризисам придало участие страны в мировых войнах в 1914 - 1918 и 1941 - 1945 гг. Тем не менее, в российском случае представляется невозможным понять этот «век катастроф», оставляя за кадром формативный «пореформенный» период поздней Российской империи, создавший комплекс унаследованных большевиками проблем и лаконично, но неточно определяемый социальными историками как «трансформационный кризис».

Несоответствие имевшихся в распоряжении государства материальных, организационных и человеческих ресурсов поставленным перед страной целям, сложное напластование кризисов управления и контроля, восприятия и поведения - все это обеспечило невиданный простор насилию и слухам как альтернативным способам властвования, коммуникации и, в конечном счете, упорядочивания жизни. Не приходится удивляться, что во многих случаях эскалация слухов и насилия совпадали, сопровождая и структурируя кризисные моменты российской истории с середины XIX до середины ХХ в. Повышенную концентрацию обоих феноменов целесообразно рассматривать в качестве естественного эффекта и важного фактора этой фазы истории Российской империи и СССР.

К «материальным» итогам и воплощениям коллективного проекта относится серия публичных научных выступлений и публикаций участников проекта по промежуточным и конечным результатам работы в нем. Фрагменты исследования российской команды докладывались в 26 выступлениях на 14 конференциях, коллоквиумах, семинарах и школах, в том числе на организованной участниками проекта международной конференции «Слухи в России ХХ века: Неформальная коммуникация и «крутые повороты» российской истории», прошедшей в Москве 1 - 2 октября 2009 г. В ходе работы над коллективным проектом российскими участниками подготовлено 27 статей, из которых опубликовано 19, подготовлены две монографии, две кандидатских диссертации (одна из них успешно защищена в 2009 г.), в завершающей стадии находится работа над двумя докторскими диссертациями.